Его серо-голубые глаза остаются серьезными, даже когда он улыбается. Даже когда увлеченно и эмоционально что-то рассказывает. Голубой камешек в левом ухе. Длинные тонкие пальцы. На запястье массивные часы, которые он иногда вертит в руках. «Я люблю теребить блестящие предметы», — просто и немного смущенно с улыбкой говорит он. На интервью выходит с кружкой: «Это деревенская привычка: я до десяти лет прожил в деревне».

Чуть больше года он работает в новосибирском театре «Старый дом». До этого была театральная студия, первоуральский театр «Вариант», Екатеринбург, где он окончил театральный институт, Серов, Пермь. Учился у Вячеслава Асимова, который в свое время был учеником Товстоногова. Работал с Сергеем Федотовым — руководителем персмского театра «У моста». Введясь на роль Билли в спектакле, который Федотов поставил в «Старом доме», Сергей Дроздов был приглашен в труппу и за короткое время не только успел стать одним из самых востребованных артистов театра, но и проявил себя в режиссуре.

«Калека» и театр «Derevo»
— Сергей, как ты стал актером?
— Я с 16 лет работаю в театре, начал в 10 классе. У меня тогда родители уехали из Первоуральска в Сибирь, и я начал жить самостоятельно.
— А как в 16 лет начал работать. Без образования? Подавать реплики?
— Нет, я в студии занимался до этого несколько лет.
— Родители сдали?
— Нет, мои родители так никогда не делали. До этого спортом занимался, лёгкой атлетикой, и параллельно — в театральной студии. Вообще-то я там оказался случайно. Знакомая девочка во дворе очень долго упрашивала меня «просто зайти». И так случи-лось, что именно в тот день заболел один мальчик, и нужно было выйти в спектакле вме-сто него, сказать буквально одну фразу. А я как вышел на сцену, так и играю до сих пор.
— С одной фразы?
— Так это не фраза. Это зал на четыреста человек. Потом была первая полноценная новогодняя компания: 25 спектаклей за декаду.
— Тебе 24 года — живой, подвижный, веселый парень. А Билли в «Калеке с острова Инишмаан» — человек с ограниченными возможностями. Как понять такого героя?
— Я играл эту роль еще в пермском театре «У моста», потом был срочный ввод в но-восибирский спектакль. Так вот, в Перми, работая над спектаклем, мы смотрели документальные фильмы, ходили в психиатрическую больницу. У людей с психологическими отклонениями совершенно другое поведение: психика влияет на физику. Ещё мы в центре реабилитации наблюдали за пациентами с диагнозом ДЦП. Было страшно, цинично, неприятно, больно. Но помогает в роли.
— А может, не стоит все это делать?
— Профессия у нас такая. Мы такие же циники, как врачи. Актер на похоронах следит за людьми, наблюдает за собственными эмоциями, за чужими. Цинично, но это склад ума. Поэтому, как бы это ни было неприятно, это помогало положению руки, головы, подергиванию отдельных мышц.
— В чем главная трудность работы в спектакле «Калека...»?
— Устаю ужасно. Тяжелый очень спектакль. Всё растягивается, всё болит — мышцы,
связки, кости. Ты закрепил тело перед спектаклем и не имеешь права расслаблять. Я могу похудеть на пару килограммов за спектакль. Болит обычно на следующий день с утра.
Но чем чаще играешь, тем легче: мышцы приспосабливаются. Интересно, что перед тем как играть «Калеку», за день, за два — я обязательно встречаю инвалида, прохожего с каким-то отклонением. Я их начал видеть. А раньше почти не замечал. И это перед каждым нашим спектаклем! Вначале мне это казалось каким-то совпадением, теперь стало закономерностью.
— Зачем так над собой издеваться?
— Это наркотик такой. Отдать много сил, для одного вздоха в финале. Для меня так. Когда в конце спектакля у тебя какое-то внутреннее опустошение и удовлетворение одновременно. Выдох... и вот теперь прекрасно.
— А меньшими силами это невозможно?
— Меньше сил — меньше удовлетворение.
— А что сложнее настроить, тело или эмоциональное, психологическое состояние?
— В других спектаклях мне было сложнее настроить внутреннее состояние, какая бы пластика не была в спектакле. А здесь это абсолютно взаимопомогающие вещи. Они по отдельности здесь не могут существовать.
— Есть театр «Derevo». Есть театр Гротовского. В религии есть монастырь. У них же — театральный монастырь.
— Вот не мое. Я все-таки хочу жить именно своей жизнью. Не подменять ее другой. Мне нравится иногда нырять в другую жизнь и выныривать из нее.
— Что приятнее: нырять в другую жизнь или адреналин сцены, дыхание зала?
— Это все вместе. Неразделимые вещи. Ты испытываешь адреналин оттого, что погружаешься в какие-то другие измерения

Режиссура, война и дети

— Ко Дню Победы ты поставил в «Старом доме» спектакль «Рядовые» Дударева.
— В этой пьесе мощная тема веры. Я не могу в данном случае принять позицию Соляника: лучше пойти под трибунал, чем стрелять на войне. Оправдать могу, принять не могу.
Мне интересна ситуация, когда сталкиваются две правды. И к чему это приведет — никогда не известно. Оба героя, Соляник и Дугин, одновременно правы и неправы при этом. Как в жизни. Нет правых или неправых людей.
— Активно репетировали «Рядовых» две с половиной недели. Мейерхольд говорил, что нужно уметь поставить спектакль за две недели. Но это Мейерхольд: у него уже был опыт, своя школа.
— Театр — дело коллективное. Дайте Мейерхольду людей с улицы, он за две недели ничего с ними не сделает. Очень важно кто у тебя играет. Кто бы мне чего ни доказывал, я все равно считаю, что главные люди в театре — это актеры. Не будет костюмера — театр будет, не будет звука — театр будет. Не будет режиссера — театр все равно будет. Он будет другой. Но будет. А если будет только режиссер — то с кем ему ставить?
—Тогда зачем тебе режиссура?
— Так это разные явления: театр и режиссура. В актерской работе есть рамки, дальше которых ты уйти не можешь. В режиссерской профессии ты можешь быть свободнее. Режиссер просто своей волей может изменить и ход пьесы, и героев. Это его режиссерское решение.
— Дударев — это не первый твой режиссерский опыт. Был еще детский спектакль «Кошки-мышки» в пермском «У моста», который ты сделал два с половиной года назад.
— Это было чудесно! Интерактивная сказка: дети могли повлиять на финал, подсказывать. В сказке было очень много общения. Могли помогать разным персонажам. Но мы старались вести спектакль так, чтобы дети не захотели помогать отрицательному персонажу. Потому что это воспитание.
— Воспитывать детей нужно обязательно через добро?
—Да, в любом случае. Чтобы они пришли через несколько лет добрыми и открытыми. Вообще нужно как можно дольше оставаться открытыми, детьми. Я иногда до сих пор удивляюсь каким-то странным вещам. Курю вечером в подъезде, увидел лампочку. Красиво! Захотел сфотографировать... Пусть человек удивляется простым вещам как можно дольше. Когда человек перестанет удивляться распустившемуся цветку, он перестанет быть человеком, превратится в робота. Значит, он будет несчастен.
— Что важно для детского спектакля?
— Меня раздражает тенденция последних лет —— клиповость. Я просто не успеваю соображать, что куда. Может, у меня мышление медленное? Но не сказал бы. Так и в спектаклях часто. Во взрослых, в детских. Часто стараются все перевести на бешеную скорость, гонятся за спецэффектами. Я знаю, что ярко — это для малышей необходимо и что по закону детской режиссуры нельзя, чтобы сцена длилась больше трех минут. Иначе он с соседом начинает разговаривать. Но должна же быть мера.
— Сегодня дети отличаются от тех, что были лет двадцать назад, сто лет назад. Другая жизнь, очень рано они начинают играть в компьютерные игры. Может быть, им наоборот надо еще быстрее менять картинку?
— Возможно. Но это надо спросить у детей. Без разрешения нельзя. Удалось-неудалось можно понять через реакцию на спектакль. Не получилось — доделывай. Я никогда бы не хотел воспитывать своего ребенка на мультиках грубых и некрасивых. Запрещать не собираюсь. Но со мной пусть он смотрит красивые рисованные мультики.
— А советские мультики?
— Они специфичны: интересны ребенку до лет пяти и после шестнадцати.
— Например, «Пластилиновая ворона»: и цвет, и образы, и песенка и тут же на глазах ребенка все это лепится. Разве не интересно?
— До пяти лет ему интересно, а потом он тематически не понимает. До этого он понимал образами, картинками. После пяти ему нужны темы. И темы добрые. Положительные герои. Мой друг говорит: «Мы живем во время отсутствия привлекательных мультипликационных персонажей». Начиналось это со «Шрека». Мультики — это формирование вкуса у детей. Здесь надо быть очень осторожным. От этого вкуса зависит, какой будет человек.
— Что из местных детских спектаклей смотрел?
— Да пока ни одного. Мне очень интересно, но единственный выходной — понедельник. Так он у всех театров выходной. Например, очень хочу на спектакль «Том Сойер», который в театре «Глобус» поставила Анна Зиновьева. Люблю этого персонажа. Но я не могу! Из-за того, что не успеваю посмотреть другие работы, я в этом безумно несчастный человек. Это называется «вариться в собственном соку». Если такой период затягивается, начинаешь потихоньку загибаться.

Семья и личная жизнь

— Есть расхожее мнение, что актерские семьи некрепки. И актер — личность непостоянная.
— Это стереотип, хотя, действительно, творческие люди часто эмоционально непостоянны. Но это не данность профессии. Большинство — это нормальные актерские семьи. Они живут тихонько, не дают повода для разговоров. Сложнее держатся именно семьи, где один партнер актер, а второй — человек не театральный.
— Почему?
Когда муж или жена не из театра, они почти не видятся. Не понятно, когда они вообще находят друг для друга время. Это значит безумно понимающие, безумно любящие половинки. Актеров терпеть трудно. У меня жена — актриса. Она понимает, почему я на работе, почему я могу вернуться на три часа позже, потому что мы не успели на репетиции до конца все пройти... Пока она не стала сидеть дома с ребенком, мы и в театре были вместе.
— А как ты относишься к поклонницам, общению с ними?
— Мне этого не надо. Это уже тщеславие. Аплодисменты в конце или молчание — разные реакции бывают — вот это награда. Тщеславие губительно: когда у актера вырастает корона, он перестает им быть.