|
Бармалей
Я ведь когда-то был грозой морей…
Теперь брожу один в низовьях Нила.
Моих лихих разбойников-друзей
Уже давно сглодали крокодилы.
А гнусный врач с ватагой обезьян
Обосновал шикарное бунгало.
Он зебру запрягает в шарабан,
А из гепарда сделал одеяло.
По вечерам за рюмкой коньяка
Он пишет о зулусской малярии,
А я сижу под пальмой и пока
Не поддаюсь хандре и истерии.
И пусть пиастры больше не звенят,
Пусть я лишен своей пиратской шхуны,
Вся Африка моя – луны гранат
И золото воды ночной лагуны.
|
 |
Под кайфом
Огромная палящая луна.
И, кажется, она еще двоится!..
И луч ее, укол веретена,
В беспамятство заставит погрузиться.
Ну а пока я в скрежете дверей
Услышу ноты первые фанданго
И в кружке пива темного своей
Узнаю вкус черешни или манго.
Но бег минутной стрелки слишком скор,
Но ветер в тополях безмерно гулок,
И чья-то тень (убийца или вор?) крадется
В беспросветный переулок…
Пусть страхи победит сладчайший дым,
И звезды пусть закружатся, как прежде.
Мой дым, я буду жить тобой одним!
Ты в голове моей, в кудряшках и в одежде.
Теперь коня я сделаю ферзем,
И метеор, пожалуй, ввысь вернется.
В палаццо превратится старый дом,
А в пальму куст, что на ветру трясется.
Словно авгур, смогу я предсказать
Свою судьбу по ворона полету.
Но стоит ли ее запоминать?
Ведь лунный луч сейчас начнет охоту. |
Денди
Он был денди в алых перчатках,
Надушенный водой «Шалимар»,
Он движеньем акулы-касатки
Рассекал авеню и бульвар.
Он с презреньем смотрел на масонов,
Финансистов, князей, королев,
Не отвешивал смерти поклонов
И в баталиях дрался как лев.
А когда он в гламурном борделе
Подзывал малыша своего,
В умилении демоны пели,
Дивный вкус прославляя его.
Его лучший охотничий сокол
Был красив неземной красотой,
Его дом был прозрачный от стекол
Витражей, от ковров голубой.
Но когда он погиб под Калькуттой,
То его не оплакал никто.
Лишь жена повздыхала с минуту,
Черный бант прикрепляя к пальто.
Только юному жиголо ночью
Он тогда же явился во сне
И сказал: «Я изящнее прочих
В этой серой был, скучной стране.
Милый друг, тонкорунный ягненок!
Позаботься о том, ангел мой,
Чтоб мой саван был шелков и тонок,
Катафалк – с серебристой каймой».
|
Девица Сара
Я милый плюшевый щенок.
Я – обитатель будуара.
Сюда меня забросил рок
Рукой моей хозяйки Сары.
Курсистка с черною косой
И с нежным и стыдливым взором
Содержит в спальне голубой
Меня, прелестного Трезора.
Том Пушкина и том Рильке,
Семнадцать кружевных сорочек,
Святую деву в образке
И в вазе лилии цветочек.
Цветы приносит ей банкир,
Унылый, толстый и развратный.
Твердит он ей: «Вы мой кумир!»,
Лобзая перси в час закатный.
Во вторник лавочник Наум
Приходит строго в полседьмого.
Но не придет ему на ум
Дарить цветы – лишь деньги снова.
Но самый мерзкий из господ –
Хромой стареющий полковник.
Он хрипло Вагнера поет,
Меня швырнув на подоконник.
А что возвышенный студент,
Моей хозяйки нареченный?
Он ей пирожное в презент
Несет, смятенный и влюбленный.
Краснеет, чуть коснувшись рук
Девицы, или шелка пледа,
И самой сложной из наук
Труднее для него беседа.
Я рассказать ему не мог
О сладких тайнах будуара.
Я – только плюшевый щенок,
Трезор моей хозяйки Сары.
|
Фонтан
Платонический вальс, платонический пруд,
Платонической грации лебедь…
И когда же успел меня – там или тут? –
Платонический дождик пометить?
Меланхолия тихо ложится на нас,
На поникшие мокрые ветки.
И пускают игрушечный черный баркас
Молчаливые грустные детки.
Но внезапно разбил наш серебряный нимб
Разноцветным разящим ударом
Над водою фонтан. Мы застыли под ним –
Неизбывным сверкающим даром.
Он вздымался, играл, он пронзал облака,
Слишком низко нависшие тучи,
И охватывал всех нас до дрожи в руках –
Оглушающий сильный, кипучий…
|
Соглядатай
…Быть может, за стеной Кавказа
Укроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза…
Михаил Лермонтов
В зале Монте-Карло за рулеткой,
В синагоге, в комнате пустой,
И в публичном доме на кушетке
Он следит повсюду за тобой.
Из-за каждой бархатной портьеры
Соглядатай молчаливый твой
Выйдет мягкой поступью пантеры
И глазами встретится с тобой.
За тобой последует бездумно
Тенью неотступного пажа
И во тьме прильнет к тебе бесшумно
Ледяною нежностью ножа.
Может и остаться он незримым.
Взгляд его почувствовав в ночи,
Вспомнишь Сатану и херувимов,
Только не страшись и не молчи.
Хладнокровно брось ему перчатку,
Пусть предстанет в облике любом.
И морской змеей или мулаткой,
Или красноглазым упырем,
Или просто «голубым мундиром»
(Что всего верней) к тебе придет.
И придет он не с войной, не с миром –
С черной меткой от своих господ.
Что потом: тюрьма или могила
По благословенью королей?
Все равно!.. Тебя освободил он
От своих всевидящих очей.
|
Праздник
На мои заласканные локоны
Не садится тихий синий снег.
Ни дорожки, с вечера протоптанной,
Ни твоих прохладных губ и век.
Только праздник, только повторение
Пятисот семи последних лет.
И одно, одно мое спасение –
Желтый и звенящий всюду свет.
|
Любовь Карабаса
Очнувшись от прерывистого сна,
С утра ополовинить кружку джина,
Потом ищейку отчитать сполна,
Что не нашел сбежавшую Мальвину.
Потом в своем театре, как всегда,
Пощелкав старой семихвостой плеткой,
Смотреть, как кукол пестрая орда
Играет пьесу, и мечтать о водке.
Затем обед в харчевне: ветчина,
Горячие жульены, куропатка,
Пять-шесть галлонов доброго вина,
Огромный пудинг, розовый и сладкий.
Затем опять проигрываем в вист
Тщедушному пройдохе Дуремару,
Потом танцуем самбу, румбу, твист
И переводим дух за стойкой бара.
А позже, Дуремара прихватив,
Нанять кабриолет – и в дом свиданий.
А там, бутылку портера разбив,
Тащить девицу в комнату лобзаний.
В ее глазах и пепельных кудрях
Искать черты исчезнувшей Мальвины,
И убедиться в стонах и слезах –
Нет той, что так прелестна и невинна…
А дома грузно рухнуть на кровать,
Браня консьержку грубыми словами,
И с ревом оглушительным рыдать
О кукле с голубыми волосами.
|
Лунный зайчик
Лунный зайчик заигрался
На окне дворца.
По стеклу скользнул, пробрался
К золоту ларца,
И в сапфирах, сердоликах
Затерялся он.
И рассыпался на бликов
Мелких миллион.
От сиянья не очнется
Ночи тишина.
Лунный зайчик не вернется,
И грустит Луна. |
Настоящий апрель
Парики и фальшивые норки,
Мертвых лилий льняные цветки...
Затеняют вишневые шторки
Мир игры, поцелуев, тоски,
И слепящих поддельных алмазов,
И искусственных красных ногтей,
Но сегодня –в кроссовках и стразах!-
Я свободна от этих сетей.
И, чирикая радостным птенчиком,
В кабаке я встречаю апрель
С настоящим фальшивомонетчиком
Пригубив настоящий мартель.
|
Lady of revolution
Заверни меня в алое знамя.
Утопи меня в ласках последних.
С ледяными моими руками
Ты простишься, мой друг, на коленях.
И в закатных лучах погибая,
Я шепну: «Мои раны как звезды!
Мои щеки луной отливают,
И мой профиль для скульптора создан...»
Нежный рот, неизбежно твердея,
Как шампанское, дрожью исстудит,
И с томленьем конца вожделея,
Побледнеют упругие груди.
|
Солнце и тьма
Мой восхитителен пиджак –
Он апельсинового цвета.
Его кокетливый обшлаг
Целует Солнце – друг поэта.
Покорна кавалькада строк,
Варшавские прелестны панны,
И с баллюстрад, под ветерок,
Кивают алые тюльпаны.
Но слишком крепок был кагор…
Поддерживаем парапетом,
Я жду, когда меня (позор!..)
Обнимет Тьма – любовь поэта. |
© |
